Добрый день, уважаемые студенты!
Сегодня мы начинаем большой и очень важный блок, посвящённый социальной истории России XVIII – начала XX века. Мы рассмотрим, как устроено было российское общество в императорский период и как оно менялось.
Наша главная цель — выяснить, какой путь прошла Россия от жёсткого сословного общества к обществу классовому, и как этот процесс отразился на жизни миллионов людей. Это не просто перечисление сословий, это история о том, как менялись люди, их семьи, их быт, их права и представления о свободе.
Мы рассмотрим шесть ключевых тем: сословную структуру, демографию, семейный уклад, отношения города и деревни, крепостное право и, наконец, социальные организации, такие как община.
«Главная идея курса: Россия периода империи прошла путь от этакратического (государственного) общества к классовому. Сословия постепенно утрачивали привилегии, город отделялся от деревни, крепостное право отменялось, а община трансформировалась из общности в общество». На этом слайде показаны шесть основных тем, которые мы разберём. Слева от вас — названия глав из книги Б. Н. Миронова, справа — конкретные страницы и ключевые вопросы, на которые мы будем искать ответы.
Эта структура поможет нам не запутаться в огромном количестве фактов и увидеть логику изменений.
Начнём с самого привилегированного сословия — дворянства. Но сразу оговоримся: быть дворянином в России XVIII–XIX века — это не только привилегия, но и обязанность.
Кто мог стать дворянином? Во-первых, по рождению, по наследству. Во-вторых, и это очень важно для понимания мобильности, дворянство можно было выслужить.
В 1722 году Пётр I ввёл Табель о рангах, которая чётко определила, какой чин на военной или гражданской службе даёт право на личное, а какой на потомственное дворянство. Это был своеобразный «социальный лифт».
До 1845 года личное дворянство давал XIV класс на гражданской службе и первый офицерский чин на военной. Потомственное — VIII класс и чин штаб-офицера. Постепенно ценз повышался, и стать потомственным дворянином становилось всё труднее.
Также дворянство можно было получить за орден или как высочайшее пожалование. Таким образом, дворянство было открытой системой, куда попадали наиболее способные и энергичные представители других сословий.
«…государственная служба открывала широкие возможности для возведения классных чиновников XIV–IX рангов, имевших статус личного дворянства, в потомственное дворянство». Важно понимать, что дворянство не было единой массой. Внутри него существовала жёсткая иерархия по богатству. Это деление называется стратификацией.
Посмотрите на таблицу. В 1858 году, накануне отмены крепостного права, 69% дворян были мелкими помещиками, владевшими менее чем 20 крепостными душами. Но в их руках находилось всего 3% крепостных. В то же время 12% дворян, составлявших высшую страту, владели более чем 80% всех крепостных.
Уровень неравенства внутри дворянства, который мы можем измерить с помощью коэффициента Джини, был колоссальным и даже возрастал к началу XX века. Однако важно отметить, что статус дворянина не всегда соответствовал его богатству. Можно было быть бедным дворянином, и таких было большинство. Это приводило к процессу деклассирования, когда разорившиеся дворяне опускались и сливались с крестьянством или мещанством.
Коэффициент Джини для помещиков составлял 0,71–0,74, что говорит об очень высоком уровне неравенства.
Второе привилегированное сословие — духовенство. Здесь также была своя иерархия. Белое духовенство (приходские священники и дьяконы) и чёрное (монахи). Внутри причта существовала строгая градация: священник, дьякон, причетник (дьячок, пономарь).
До 1860-х годов это было почти замкнутое, наследственное сословие. Сын священника, как правило, тоже становился священником. Интересно, что, несмотря на свой статус, духовенство до конца XVIII века было «закрепощено» не только государством, но и своим непосредственным начальником — епископом, который мог назначать, переводить и наказывать священников.
К концу XVIII века духовенство получило ряд важных привилегий: освобождение от телесных наказаний, подушной подати и рекрутчины. Однако их материальное положение часто было тяжёлым, и они сильно зависели от прихожан. Уровень неравенства внутри духовенства, измеренный по доходам, был умеренным и даже снижался: коэффициент Джини упал с 0,45 в 1738 году до 0,30 в 1904–1913 годах.
«Епископ являлся полным хозяином в епархии по отношению к духовным лицам, как царь по отношению к дворянину или помещик по отношению к крестьянину… Церковь являлась зеркальным отражением светского общества: епископ был духовным князем, духовенство — его подданными». Городское сословие было самым пёстрым по своему составу. Это была основа формирующейся буржуазии.
Вершину составляло гильдейское купечество, которое делилось на три гильдии в зависимости от размера капитала. Быть купцом первой гильдии было и почётно, и дорого. Зато купцы освобождались от подушной подати и телесных наказаний. Основную же массу составляли мещане — бывшие посадские люди. Это были ремесленники, мелкие торговцы и наёмные работники. Их положение было намного скромнее.
В городах также существовали ремесленные цехи, которые в России, в отличие от Западной Европы, не имели большого экономического влияния и к началу XX века практически исчезли. Важный момент: в 1863 году купеческие гильдии перестали быть сословным делением и стали чисто фискальным. Это означало, что любой мог заниматься предпринимательством, просто купив гильдейское свидетельство, что способствовало размыванию сословных границ.
Самое многочисленное и самое бесправное сословие — крестьянство. До реформы 1861 года крестьяне делились на несколько категорий: государственные (зависимые от казны), помещичьи (принадлежащие дворянам) и удельные (принадлежащие императорской фамилии).
Внутри крестьянства также была своя стратификация, но она была значительно слабее, чем у других сословий. Крестьянство было поразительно однородным в имущественном отношении. Коэффициент Джини, показывающий имущественное расслоение, здесь был крайне низок — 0,090–0,206. Большинство крестьян в пореформенный период оставались середняками. Богатые крестьяне, «кулаки», составляли небольшую прослойку. Причина этого — уравнительные механизмы сельской общины, которая препятствовала накоплению богатства в руках немногих.
По уровню дохода: зажиточные — 6–15%, средние — 60–82%, бедные — 12–27%.
Несмотря на жёсткую структуру, сословия не были герметичными «пузырями». Между ними существовала постоянная мобильность.
Основные пути: из крестьян и мещан в городское сословие, из крестьян, мещан и особенно из духовенства — в дворянство, через государственную службу. Профессора, врачи, чиновники и офицеры — это в основном выходцы из духовенства.
Посмотрите на таблицу: к середине XIX века почти 50% чиновников были выходцами из недворянских сословий. Именно государственная служба была главным социальным лифтом. Однако, в то время как верхние сословия пополнялись выходцами снизу, из дворянства вниз постоянно двигался поток разорившихся, деклассировавшихся элементов. Это был двусторонний процесс, который обеспечивал «перемешивание» общества.
К концу XIX века, после серии Великих реформ, Россия всё ещё оставалась сословным обществом по духу, но юридически сословные перегородки были сильно разрушены.
Дворяне потеряли монополию на службу, купцы — на предпринимательство, крестьяне получили свободу передвижения. Был сделан важный шаг от «этакратического» общества (где твой статус определялся обязанностями перед государством) к классовому обществу, где статус определяется профессией и доходом. Однако этот процесс к 1917 году завершён не был. Сословная психология и традиции оставались очень сильны.
«Сословная парадигма, упразднённая юридически, не была окончательно ликвидирована фактически и психологически». Теперь перейдём к тому, как люди жили, рожали и умирали. Демографическая модель была традиционной и очень архаичной.
Русский крестьянин считал своим моральным и религиозным долгом вступить в брак и иметь как можно больше детей. Браки были ранними и всеобщими. Внебрачные дети были огромным позором. Брачный возраст повышался очень медленно. Сезонность браков была подчинена сельскохозяйственному циклу и церковным постам.
Развод был практически невозможен. Он был исключительной прерогативой церкви и давался крайне редко. В 1840-х годах на всю страну было всего 77 разводов в год. Это ничтожная цифра, которая говорит о том, что церковь жёстко контролировала этот институт.
При таком положении дел рождаемость была колоссальной. Одна крестьянка рожала по 8–10 раз за жизнь. Если бы все дети выживали, прокормить такое потомство было бы невозможно. Однако уровень детской смертности был чудовищным, и это становилось частью демографической модели: рожали много, потому что многие умирали.
Интересно, что регулирование рождаемости началось довольно рано, ещё в середине XIX века. Первыми его начали применять помещичьи крестьяне в связи с малоземельем, а также образованные слои дворянства. Использовались такие методы, как coitus interruptus, аборты (пусть и запрещённые, но практиковавшиеся), продление грудного вскармливания. К началу XX века эти практики распространились довольно широко, особенно в городах.
«Помещичьи крестьяне раньше других категорий крестьян стали регулировать рождаемость. Это позволило им уменьшить смертность детей, облегчить положение женщин, повысить своё благосостояние». Высокая смертность была прямым следствием бедности, антисанитарии и, самое главное, невежества и плохого ухода за детьми. В 1850-х годах грамотность была мизерной, а медицинская помощь отсутствовала. В результате до 5 лет доживала едва ли половина детей.
Примечателен парадокс: в городах, где условия жизни были вроде бы лучше, смертность была выше, чем в деревне. Это объяснялось скученностью, антисанитарией и более быстрым распространением инфекций. Наиболее важным фактором снижения смертности, начиная со второй половины XIX века, стало не улучшение питания, а распространение базовых гигиенических знаний и медицинской помощи.
«Сравнивая смертность русских и татарских детей, врач С. Ершов заключил, что уменьшить смертность русских детей невозможно без коренной ломки и усиленных материальных затрат, так как разница в силе смертности детей двух народностей обусловливается различием во времени и способах прикармливания, в различии веками сложившихся привычек и обычаев ухода за детьми». Таким образом, к началу XX века в России начался сложный переход от «традиционного» типа воспроизводства к «современному». Снижение рождаемости и смертности привело к тому, что выживать и размножаться стало «эффективнее». Цена простого воспроизводства (сколько девочек нужно родить, чтобы просто заменить материнское поколение) снизилась.
Однако этот переход был только в начале пути. Российская модель оставалась крайне тяжёлой для женщины и для всей семьи. Основная масса крестьянства продолжала жить в рамках старой парадигмы, и окончательный переход завершился только в середине XX века.
От демографического поведения мы переходим к устройству семьи. Историки выделяют несколько типов семей: малая (нуклеарная), расширенная и составная. В России, особенно в крестьянской среде, до второй половины XIX века преобладала составная, или большая патриархальная семья.
Это была семья, где вместе жили несколько поколений и несколько супружеских пар: дед, его сыновья с жёнами и внуки. Такая семья могла включать 15, 20 и более человек. Однако средний размер семьи не всегда отражает её тип. Многие «малые» семьи были таковыми лишь потому, что из-за высокой смертности люди просто не доживали до того, чтобы создать большую семью. По сути, большая семья была нормальной стадией развития для большинства крестьянских хозяйств.
Такая семья была построена на жёсткой иерархии, на «патриархально-авторитарных» началах. Власть «большака» (главы семьи) была абсолютной. Он распоряжался имуществом и судьбами всех домочадцев. Женщины и дети были полностью подчинены.
Мужчина имел право наказывать жену, отец — детей, и это считалось нормой. Крестьяне искренне верили, что строгость — основа правильного воспитания и семейного порядка. Эта жёсткая внутрисемейная иерархия была прямым отражением иерархии в обществе: помещик-крестьянин, царь-подданный. Семья была микромоделью государства.
Однако после 1861 года картина начала меняться: власть главы семьи ослабевала, женщины получили больше прав, дети стали более самостоятельными. Этот процесс шёл неравномерно: быстрее в промышленных губерниях, медленнее — в аграрных.
«Семья есть микрокосм того общества, которое её создало, и потому между обществом и семьёй существует самая тесная солидарность. Каждая семья настолько дурна или хороша, насколько дурно или хорошо создавшее её общество». В целом, мы видим чёткую тенденцию: от большой, патриархальной семьи к малой, нуклеарной. Этот переход происходил вместе с социальной модернизацией. Чем больше люди были вовлечены в рынок и городскую жизнь, тем быстрее они отказывались от большой семьи.
Малая семья была более мобильной, лучше приспособлена к рыночной экономике. Однако этот переход не был завершён, и в деревне огромная патриархальная инерция сохранялась вплоть до XX века.
Теперь посмотрим, где жили все эти люди. Город и деревня в России XVIII–XIX веков долго были неразделимы. Сеть городов была очень редкой. Если в Европе расстояние между городами было 10–15 км, то в России — 80–90 км. Для крестьянина добраться до города было целым событием.
Города были в основном мелкими. В начале XIX века большинство городских жителей жили в городах с населением менее 5 тысяч человек. Эти города по своему укладу мало отличались от деревни, их жители занимались сельским хозяйством.
Сельские поселения, наоборот, были очень многочисленны и густо населены. К концу XIX века их количество стремительно росло за счёт разукрупнения крупных деревень, особенно в ходе столыпинской реформы.
Постепенное экономическое разделение города и деревни заняло почти столетие. В 1760-х годах почти 60% городов были аграрными, то есть их жители жили за счёт сельского хозяйства. К 1850-м годам доля аграрных городов резко упала до 22%, и на первое место вышли промышленные города.
Это означало, что город наконец начал отделяться от деревни экономически. Горожане переставали пахать землю и становились ремесленниками, торговцами, рабочими. Однако и в деревне активно развивались промыслы. Фабрики часто строились не в городах, а прямо в сёлах, где была дешёвая рабочая сила. Это создавало своего рода «рассеянную индустриализацию».
С разделением города и деревни тесно связан вопрос менталитета, то есть мировоззрения людей.
Крестьянский менталитет был глубоко традиционным: коллективизм, религиозность, фатализм, ориентация на прошлое. Главным для крестьянина была община, а не личный успех. «Живи не как хочется, а как Бог велит».
Городской менталитет, особенно у низов, долгое время был очень похож на крестьянский. Большинство горожан — это либо вчерашние крестьяне, либо те, кто сохранил с деревней тесные связи. Но в городах появлялся и новый, «буржуазный» тип личности: более инициативный, рациональный, индивидуалистичный. Борьба двух этих менталитетов — традиционного и нового — стала главным содержанием социальной жизни пореформенной России.
«До эмансипации особой субкультурой, светской по своему существу, и специфическим менталитетом обладало только образованное общество… Для простого человека все представители образованного общества относились к категории барина, а для образованных людей все остальные были простолюдинами, или мужиками». Итак, город и деревня прошли путь от состояния, когда между ними не было границ, до состояния, когда они стали чётко различаться. Первая стадия: слитность. Вторая: дифференциация (административная, экономическая, культурная). Третья стадия — интеграция, на основе взаимного обмена и сотрудничества, началась только к концу XIX века и не была завершена к 1917 году.
Таким образом, к началу XX века город и деревня были уже двумя разными, но тесно связанными мирами.
Ключевое заблуждение, которое мы должны развенчать: крепостное право — это не только крестьяне. Это была всеобщая система, охватывающая все сословия.
Дворяне были «закрепощены» государством через обязательную службу. До 1762 года они не могли свободно распоряжаться своей жизнью и были обязаны служить армии или государству. Духовенство также было прикреплено к своим приходам и зависело от епископов. Посадские (горожане) были прикреплены к городу, к своей общине и несли тяжёлые «казённые службы» как повинность. Самым закрепощённым было, конечно, крестьянство.
«В начале XVIII в. свободным человеком был только царь, а все остальные были в той или иной степени закрепощены. Причём большинство было закрепощено на нескольких уровнях: священник — государством и епископом; посадский человек — государством и посадской общиной; помещичий крестьянин — государством, дворянином и сельской общиной». Почему же Россия «закрепостила» почти всех своих подданных? Было несколько причин.
Первая — традиция. Царь воспринимался как верховный собственник всей земли, а значит, и всех людей на ней. Вторая — военные и фискальные нужды. Государству нужны были огромные ресурсы для армии и ведения войн, и только жёсткая система принуждения позволяла их изъять. Третья — слабость рынка и психология. Люди не были готовы к индивидуальной ответственности и принимали крепостную зависимость как данность. Им казалось, что порядок возможен только через сильную власть и жёсткую систему подчинения.
«Человеку и в лучшем возрасте и разуме на себя единого надеяться небезопасно, и потому видим, что воле человека положена узда неволи для его же пользы». Освобождение шло сверху, но в разное время для разных сословий. Первыми освободились дворяне в 1762 году. Это был колоссальный шаг, который разрушил миф о «всеобщей службе». Постепенно освобождались купцы, горожане, духовенство. И, наконец, в 1861 году была отменена самая жёсткая форма — частновладельческое крепостное право для помещичьих крестьян. Но это было только первое освобождение.
«Вторым раскрепощением» назвали столыпинскую реформу 1906 года, когда крестьяне получили право выходить из общины и становиться собственниками земли. Почему отменили? Не из-за экономической неэффективности, а из-за морального осуждения и страха перед крестьянскими бунтами. Дворянство уже не могло поддерживать систему, основанную на насилии и принуждении.
Однако крепостное право не исчезло бесследно. Его пережитки сохранились вплоть до 1917 года. В деревне сохранилась отработочная система, когда крестьяне за аренду земли работали на помещика своим инвентарём. Сохранялась и община, которая была важнейшим элементом корпоративного крепостничества.
Крепостное право было не просто институтом, это был менталитет. Оно воспитывало в людях привычку к подчинению и несамостоятельности. И этот психологический груз Россия пронесла с собой и после 1861 года, что во многом определило её дальнейшую историю.
«Пореформенный аграрный строй черноземного центра, представляя собой крайне цепкое переживание крепостного хозяйства, может быть выведенным из последнего со всеми своими отсталыми экономическими и общественными формами». Переходим к последней большой теме — социальным организациям. Социолог Фердинанд Теннис выделил два противоположных типа социальных связей: «общность» и «общество».
«Общность» (Gemeinschaft) — это традиционный мир, основанный на родстве, соседстве, личных связях. Здесь целое (община) важнее части (отдельного человека). Главный принцип — «один за всех, и все за одного».
«Общество» (Gesellschaft) — это современный, рациональный мир, основанный на расчёте, обмене услугами, формальных законах. Здесь человек — сам за себя. Вся социальная история России — это медленный и мучительный переход от «общности» к «обществу».
Самый яркий пример «общности» — крестьянская община, или «мир». Община выполняла огромное количество функций: распределяла землю, регулировала севооборот, собирала налоги (круговая порука), судила по обычному праву, защищала своих членов.
Это была демократия, но «патриархальная». В ней действовали жёсткие правила. «Интересы мира имеют приоритет перед интересами отдельных семей». «Женщины не имеют никаких прав». Мир давал крестьянину защиту и стабильность, но за это он полностью подчинял его себе. Это был мощный тормоз развития индивидуализма и инициативы.
Реформы 1860-х годов нанесли серьёзный удар по общине, но не разрушили её. С одной стороны, власть выборных (старост) стала более бюрократической, они начали превращаться в чиновников. Решения теперь могли приниматься большинством голосов, а не единогласно.
С другой стороны, община стала терять свои уравнительные функции. Круговая порука отменялась, выход из общины стал возможен. Столыпинская реформа 1906 года позволила крестьянам выходить из общины и закреплять землю в собственность. За 10 лет вышли почти 30% дворов. Однако и к 1917 году община оставалась живым организмом, особенно в великорусских губерниях.
В городе общинные связи быстро угасали. Купеческие, мещанские и ремесленные общества постепенно теряли значение и к началу XX века превратились в благотворительные организации.
Интересна ситуация с дворянством. Оно никогда не знало отношений «общинного» типа. Дворяне всегда были индивидуалистами. Их корпорация (служилый город, затем дворянское собрание) была не общиной, а именно «обществом» — формальным объединением, где действовали закон и выборы. Именно эта особенность — отсутствие общинного сознания — во многом предопределила их лидерство в модернизации страны.
Подведём итог. За два столетия Россия прошла огромный путь. Основная тенденция — переход от «общности» к «обществу». Быстрее всего этот процесс шёл в среде дворянства, медленнее всего — в среде крестьянства.
К 1917 году крестьянская община представляла собой смешанный тип, в котором боролись старое и новое. Важно отметить, что победа большевиков в 1917 году прервала эту тенденцию и насильственно вернула страну к общинным, коллективистским формам организации на долгие десятилетия.
В завершение давайте ещё раз сформулируем главные выводы.
К 1917 году Россия стояла на пороге перехода к действительно классовому обществу, но войны и революции прервали этот процесс.
«В течение более чем двух столетий социальные организации претерпели значительные изменения благодаря тому, что эволюционировали в направлении от общности к обществу… Община долго соответствовала представлениям русского народа о правильной и справедливой организации социальной жизни людей».